Виктория Орлова (neya_iliya) wrote,
Виктория Орлова
neya_iliya

Categories:

Про Макса Волошина

Почему-то именно его вспоминаю сейчас все чаще. Писала в прошлом году для папы подготовительные материалы, под кат положу. Не помню только, вместе мы делали или он потом дорабатывал. Там многабукав, но вдруг кому интересно будет

Пролог
Место дуэли было выбрано неслучайно – именно тут семью десятилетиями ранее стрелялся Пушкин. На сей раз поэтами были оба дуэлянта. Инициатор дуэли, Николай Гумилев, потребовал стреляться на пяти шагах – до смерти одного из противников. Сошлись на пятнадцати. Секундант Алексей Толстой стал отсчитывать шаги. Гумилев заявил, что тот шагает слишком широко. Зарядили пистолеты. Гумилев стоял, бросив шубу на снег, и с ненавистью смотрел на противника. Его противник был тучен, космат и походил на приговоренного к корриде быка.
Противника звали Максимилиан Волошин.

Примечательно, что до этой дуэли Волошин ни разу не держал в руках пистолета! Марина Цветаева писала о Волошине: «Всякую занесенную для удара руку он, изумлением своим, превращал в опущенную – а то и в протянутую». Ему бы родиться и жить в Древней Греции – среди таких же, как он философов и художников. Но ему выпало жить в России, в страшную пору войн и революций. Каково ему было?

Москва, 1891 год
Всё началось с драки, которой… не было! Елена Оттобальдовна Волошина, вдова коллежского советника, подкупает уличных мальчишек, чтобы они поколотили её 14-летнего сына – уж слишком её раздражает его неизменное добродушие и спокойствие. Затея проваливается. Одному из нападающих Макс спокойно заявляет: «Я мог бы дать тебе тумаков, но не хочу!». Тот продолжает задираться. Тогда Макс валит его с ног – и, глядя в глаза обидчику, произносит: «Прошу в дальнейшем оставить меня в покое!». И его действительно оставили в покое.

Из воспоминаний Марины Цветаевой: «Мать Волошина, воительницу по натуре, крайне огорчало, что в Максе не было ни капли её воинственности. Все время ставила ему в пример моего мужа, Сергея Эфрона: вот, мол, настоящий мужчина!

Елена Оттобальдовна: «Посмотри на Сережу! Война – он дерётся. А ты?»
Макс: «Мама, ну не могу же я стрелять в живых людей только потому, что они думают иначе, чем я!»
Елена Оттобальдовна: «Есть времена, Макс, когда нужно не думать, а делать – не раздумывая!»
Макс: «Такие времена, мама, всегда у зверей – это называется животные инстинкты».

Сознательный отказ от вражды с человеком – любым – принципиальная позиция Волошина, продуманная,  пронесенная через всю жизнь. В 1916 году Волошин категорически отказывается от воинской службы, декларируя: "Как поэт, я не имею права поднимать меч, раз мне дано Слово, и принимать участие в раздоре, раз мой долг - понимание. Тот, кто убежден, что лучше быть убитым, чем убивать, и что лучше быть побежденным, чем победителем, так как поражение на физическом плане есть победа на духовном, -- не может быть солдатом». Волошин отказывается быть врагом кому бы то ни было. Ибо каждый человек – вселенная, и, значит, в каждом – все. А зло – нелепая ошибка и нарушение порядка. Если исходить из этого, можно откопать доброе в любом человеке.

22 ноября 1909 г, Санкт-Петербург, Черная Речка

А.Н.Толстой, секундант поэта Волошина: «Господа, предлагаю вам примириться!»
Н.С. Гумилев: «Я приехал не мириться, а драться!»
А.Н.Толстой (рассказчик): Досчитали до трех. Гумилев прицелился и выстрелил. Ответного выстрела не последовало.
Гумилев: «Я требую, чтобы этот господин стрелял!»
Волошин (виновато): «У меня была осечка…»
Гумилев: «Пусть стреляет во второй раз!»
А.Н.Толстой (рассказчик): Щелкнул курок… осечка!
Гумилев: «Я требую третьего выстрела!»
А.Н.Толстой (рассказчик): Я выхватил у Волошина пистолет и выстрелил в снег. Гумилев презрительно усмехнулся и, подхватив шубу, зашагал к автомобилю. Его противник остался стоять, понурив голову.

Сквозной 2
Однако был в жизни Волошина эпизод, когда он чуть было не изменил себе. Тогда отняли у него самое дорогое – любовь горячо любимой жены. В отчаянии ночью он проникает в спальню соперника с ножом в руке…
В 1900 Волошин окончательно отчислен с юридического факультета Московского университета «за участие в студенческих волнениях». Начинается эпоха странствий. В Москву Макс возвращается состоявшимся поэтом и художником.

Из воспоминаний М.Волошина:
«Ни гимназии, ни университету я не обязан ни единым знанием, ни единой мыслью… Высылки и поездки за границу чередуются и завершаются ссылкой в Ташкент в 1900 году. Перед этим я уже успел побывать в Париже и Берлине, в Италии и Греции, путешествуя на гроши пешком, ночуя в ночлежных домах. 1900 год, стык двух столетий, был годом моего духовного рождения. Я ходил с караванами по пустыне. Отсюда пути ведут меня на запад - в Париж - учиться: художественной форме - у Франции, чувству красок - у Парижа, логике - у готических соборов… прозе - у Флобера, стиху - у Готье и Эредиа... В эти годы - я только впитывающая губка, я весь - глаза, весь - уши. Странствую по странам, музеям, библиотекам: Рим, Испания, Корсика, Андорра... Лувр, Прадо, Ватикан, Уффици... Национальная библиотека. Кроме техники слова, овладеваю техникой кисти и карандаша».

Там же, в Париже, Волошин всерьез увлекается оккультизмом. Но окружающим трудно понять – всерьез или это очередная увлекательная игра?
Макс: Пойдемте ночью на Иль-де-Жюиф!
Амфитеатров: На Иль де Жюиф? Да что же вы там делаете?
Макс: Я слушаю тамплиеров
Амфитеатров: Каких тамплиеров?
Макс:  Разве вы не знаете, что 11 марта 1314 года на Иль де Жюиф были сожжены гроссмейстер Жак де Малэ со всем капитулом ордена тамплиеров? В безмолвии ночей там слышны их голоса.
Амфитеатров: Да ну?
Макс:  Помилуйте, это всем известно.
Амфитеатров: И вы слышите?
Макс:  Слышу.

М. Потапенко, жена писателя: На что это похоже? Мужик – косая сажень в плечах, бородища – как у разбойничьего есаула, а говорит все о мистицизме да об оккультизме. Даже не разберешь в нем, что он – ломается, роль на себя напустил, или бредит взаправду? Чудодей какой-то!
А.Амфитеатров: Меня звал вчера на Иль-де –Жюиф, тамплиеров слушать. Уверяет, что слышит их там каждую ночь!

Москва, 1903 год
Волошин появляется в Москве, одетый по последней парижской моде, посещает все литературные собрания, везде читает свои стихи. И очень быстро влюбляет в себя всю читающую публику.  На одном из вечеров Макс знакомится с Маргаритой Сабашниковой – Аморей. Маргарита прекрасна, она напоминает Максу любимое им скульптурное изображение египетской царевны Таиах, которое он привез с собой из Европы и поселил на почетном месте в своем коктебельском доме.

Волошин «в моде», стихи технически безупречны. О его первом сборнике одобрительно отзывается Брюсов. Его печатают во всех  ведущих символистских изданиях. Мнения разные – от восторга  Цветаевой до небрежного отзыва Садовского: все в меру прилично и в меру бездарно. Очень хорошо читает, и один из его друзей говорит: лучше б он читал хуже, тогда к самим стихам было бы больше внимания.
Волошина сравнивают с Блоком по силе таланта, но читателя не оставляет ощущение, описанное Александром Бенуа: «Я его стихам "не совсем верил"». Возможно, оттого, что для Волошина мир – в каком-то смысле предмет эксперимента. Отсюда его увлечение религиями – от буддизма до масонства и оккультизмом, магией, которые он считал неотъемлемым элементом каждой религии. Это такой интерес ребенка – все понять, все почувствовать, все пройти. Странник – один из центральных образов лирики Волошина. А острая на язык Гиппиус и вовсе называет его «коммивояжером от поэзии» Может быть, поэтому и Андрей Белый, и многие другие отмечали некую отстраненность, порой переходящую в равнодушие: «он всем видом своим заявлял что проездом, что - зритель он». Что ж, неудивительно – большое видится на расстоянии, и Волошин это хорошо понимал. Чтобы разглядеть, он должен был отстраниться.

Да, я помню мир иной -
Полустертый, непохожий
В вашем мире я прохожий
Близкий всем, всему чужой

В Москве Волошин не задерживается. Он  возвращается в Париж, где  часто видится с Маргаритой.
В 1906 Аморя становится его женой. Наконец-то у Елены Оттобальдовны появился повод гордиться своим мальчиком: брак – это настоящий мужской поступок… да ещё и жена – красавица!
Но счастье новобрачных оказалось недолгим.

Санкт-Петербург, октябрь 1906 года
Волошины приезжают в Петербург и селятся на Таврической, 25 – этажом ниже знаменитого Вячеслава Ива′нова и его жены Лидии. Каждую среду у Ивановых собрание литературно-философского общества «Башня» – центра духовной жизни тогдашнего Петербурга. Волошин принимает активное участие в деятельности общества. Его жена также постоянно бывает у Ивановых – но предмет её интереса отнюдь не стихи...
Довольно скоро тайное становится явным: Аморя больше не любит Макса – она любит Иванова. И он любит ее.  Об этом Аморе сообщает Лидия:

Лидия: Ты вошла в нашу жизнь... мы оба не можем без тебя!
Аморя: Оба?
Лидия: Двое, слитые воедино как мы, в состоянии любить третьего. Это начало новой церкви, где Эрос воплощается в плоть и кровь.
 Аморя: Но как же Макс?
Лидия: Нет, только не он.
Аморя: Но я не могу оставить его.
Лидия:  Ты должна выбрать. Ты любишь Вячеслава.

 Аморя сообщает о случившемся Максу. Он потрясён. Именно тогда, ночью, после решительного разговора с женой, Волошин проникает в спальню Иванова с ножом в руке. Стоит на пороге несколько минут и… уходит. А затем и вовсе уезжает вместе с матерью в Коктебель, предоставив жене самой решать свою судьбу.

Благословенный Коктебель! Здесь поэт находит утешение. Рядом с ним всегда друзья, коих у него великое множество – сестры Цветаевы, Андрей Белый, Алексей Толстой, и многие другие, чьи имена составляют славу и гордость Серебряного века. Они гостят у Макса и Елены Оттобальдовны круглогодично и именуют себя обормотами.
Устав Ордена Обормотов гласит: «Каждый проживающий обязан вносить свою лепту в интеллектуальную жизнь дома». И каждый вносит – по мере сил и таланта. Во главе всех затей – конечно, Макс, похожий в своём длинном хитоне на древнегреческого Пана.

Шумные литературные посиделки перемежаются с прогулками по окрестным горам. Особенно Волошину мила возвышающаяся над морем скала Янычар. Сосед Макса по даче, писатель Викентий Вересаев иронически замечает: «Выступ скалы образует определенно человеческий профиль, слегка напоминающий Пушкина – но поэт Волошин почему-то утверждает, что это его профиль».

Сюда приезжает Аморя, чтобы попрощаться с Максом и с прежней жизнью и дождаться, когда Иванов вызовет ее к себе.  Волошин принимает её радушно – как доброго друга. И ещё долгие годы ведёт с бывшей женой трогательную переписку.

Макс:
   И вдруг увидел я со дна встающий лик --
   Горящий пламенем лик Солнечного Зверя.
   "Уйдем отсюда прочь!" Она же птичий крик
   Вдруг издала и, правде снов поверя,
   Спустилась в зеркало чернеющих пучин...
   Смертельной горечью была мне та потеря.

 Аморя:  И все неправда, Макс!  И не звал ты меня прочь. И сам ты не меньше меня впился в Солнечного Зверя! И почему птичий крик? Ты лгун, Макс.
Макс:  Я лгун, Аморя, - я поэт.

Бывал в Коктебеле и Николай Гумилев. Здесь он давал Максу уроки дуэльного кодекса. Речь шла о защите чести женщины, которую некому было больше защитить. Макс  слушал внимательно, делал пометки в записной книжечке. Просил Гумилева быть его секундантом.
Та дуэль не состоялась, но уроки Волошину пригодились.

Санкт-Петербург, октябрь 1909 года
Главный редактор только что созданного литературного альманаха «Аполлон» Сергей Маковский получает надушенный конверт со стихами и письмо, подписанное таинственным «Черубина де Габриак». Из письма следует, что автор – юная испанская аристократка, красивая и набожная. Стихи исключительно хороши! Маковский заинтригован. Он вступает в переписку с загадочной испанкой – и вскоре влюбляется без памяти. Следом за ним в прекрасную Черубину влюбляется вся редакция «Аполлона». Все ищут с ней свидания – и никому не удается даже мельком увидеть ее. Маковский избирает Волошина своим доверенным лицом и просит помочь в составлении писем прекрасной Черубине. «Вы – мой Сирано!» – говорит он Волошину.
А Волошин в это же время исполняет роль Сирано для самой Черубины. Собственно, никакой Черубины нет – есть маленькая, хромая школьная учительница Елизавета Дмитриева. Маковский, обожающий все аристократическое, никогда не напечатал бы у себя в альманахе стихи этой серенькой птички. И Волошин… придумывает Черубину!

Из воспоминаний Марины Цветаевой: «Незадолго до истории с Черубиной Волошин предлагал мне напечатать мои стихи о России от лица некоего Петухова – обещал, что через пару недель меня будет носить на руках весь литературный Петербург… да ещё и будут говорить: «Вам бы, Мариночка, поучиться у господина Петухова – чудо как пишет!».

Цветаева над предложением Волошина посмеялась – и отказалась. А Дмитриева – согласилась. И через месяц Черубина пленила весь Петербург!
Но еще раньше сама Лиля Дмитриева пленила двух больших поэтов – Николая Гумилева и Максимилиана Волошина. Оба сделали ей предложение, и обоим она отказала. Волошин после отказа сделал Лилю Черубиной. Гумилев прилюдно бросил ей в лицо: «Вы были моей любовницей. На таких не женятся!». Защитить Лилю было некому. Кроме Макса Волошина.

Москва, ноябрь 1909
Из воспоминаний Максимилиана Волошина: «Мы встретились с ним в Мариинском театре. Шаляпин пел «Заклинание цветов». Когда он кончил, я подошел к Гумилеву и дал ему пощечину. Гумилев отшатнулся и сказал: «Ты мне за это ответишь!». (Хотя мы с ним не были на «ты».) Мне хотелось сказать: «Николай Степанович, это не брудершафт…». Но тут же сообразил, что это не вяжется с правилами дуэльного искусства, которым он же меня и учил! Вместо этого я спросил: «Вы поняли?» (То есть: поняли – за что?) Он кивнул: «Понял».

На следующий день они стрелялись. Дуэль наделала много шума. Газеты пестрели фельетонами.

Первая дама: Ах, Макс, неужели это правда, о чем все  пишут? Вы действительно стрелялись с Гумилевым?
Макс:  Чистейшая правда.
Вторая дама:  И чем же закончилось?
Макс:  Я потерял калошу.
Первая дама (шепотом, второй даме): Макса все теперь называют Ваксом Калошиным!
 Дамы тихонько смеются.
 
Гумилев до конца жизни не проронил о дуэли ни слова и запрещал в своем присутствии даже упоминать как о Черубине, так и о Волошине.

Москва, февраль 1913 года
Вся культурная общественность негодует: некто Абрам Балашов исполосовал ножом знаменитую картину Ильи Репина «Иван Грозный убивает своего сына». Репин обвиняет во всем молодых художников из группы «Бубновый валет», которые якобы подкупили преступника. С ним солидарна вся творческая интеллигенция – за исключением Волошина. Макс убеждён: художники совершенно ни при чем – во всем виноват сам Репин… зачем он так правдиво написал ужас и жестокость? Видимо, картина внушила эту жестокость и преступнику!
Волошин выступает на публичном диспуте по этому поводу в Политехническом музее. Готовясь к выступлению, он замечает, что в ложе сидит негодующий Репин. Макс подходит к старику и просит… извинить его за то, что его точка зрения не совпадает с точкой зрения великого художника. Репин тронут до глубины души. Когда Волошин уходит выступать, художник поворачивается к своему спутнику: «Такой образованный и приятный господин – удивительно, что он не любит моего Иоанна Грозного!».
Однако выступление Волошина вызывает бурю негодования: как же – он посмел посягнуть на самого Репина! О художниках из «Бубнового валета» больше никто не вспоминает – теперь все ополчились на Волошина. Перед поэтом закрываются двери всех издательств, журналов и литературных салонов.

И снова Волошин ищет успокоения в Коктебеле. Там он всерьез занимается живописью.

Волошин-художник довольно своеобразен. Подавляющая часть его работ – акварельные пейзажи Киммерии – мест, окружавших Коктебель. Манера Волошина близка к японской живописи, глубоко им изученной и любимой. Однажды в районе Коктебеля работали геологи. Познакомившись с Волошиным и его акварелями, они нашли, что его не натурный, а как бы условный пейзаж "дает более точное и правдивое представление о характере геологического строения района, нежели фотография", -- вспоминал Эм. Миндлин. Геологи заказали Волошину серию акварелей. Волошин с гордостью говорил об этом, исполнен веры "в искусство, как в самую точную и верную меру вещей".

Коктебель, 1916

И, конечно, процветает «обормотник»! Условности и приличия отвергнуты. «Обормоты» ходят по поселку в купальных костюмах, босиком, чем оскорбляют взоры «приличных дачников»: страшно подумать – мужчины и женщины купаются в море все вместе! Однажды утром перед домом Волошина вырастает столб, указующий, где отныне должны купаться женщины, а где мужчины. Недолго думая, Макс вынимает столб и распиливает его на дрова. А на письмо полицмейстера с требованием вернуть столб на место отвечает, что такого рода надписи обычно располагаются в отхожих местах и потому оскорбляют взоры его гостей. Макса приговаривают к выплате штрафа в десять рублей, но столб больше не появляется.

В Коктебеле Волошин пишет стихи, статьи, много рисует. К своему 40-летию он приходит в статусе признанного авторитета, причём не только в вопросах литературы – местные крестьяне то и дело приходят к Максу за советом, как и что сажать…  и почти всегда Волошин советует дело. Он и не подозревает, что через каких-то полгода слово «сажать» приобретёт совсем другой, страшный смысл…

Когда же ты поймёшь,
Что ты не сын земле,
Но путник по вселенным,
Когда поймёшь, что человек рождён,
Чтоб выплавить из мира
Необходимости и Разума —
Вселенную Свободы и Любви, —
Тогда лишь
Ты станешь Мастером



Коктебель, октябрь 1917 года
«Ни война, ни революция не испугали меня: я их ожидал давно и в формах куда более жестоких».
Следующие три года Крым будет переходить то к белым, то к красным. А республика поэтов и художников продолжает жить по своим законам. Вот только население её изрядно поредело... да и гости в доме у Волошина стали куда более опасные. Поэт укрывает у себя то красных комиссаров, то белых генералов.

Большевик Бела Кун прячется от белого дозора в постели Волошина. Когда к власти приходят красные, Кун, лично руководящий расстрелами инакомыслящих, позволяет поэту немыслимое: вычеркивать из расстрельных списков каждого десятого! Правда, при этом издевается: «Как же вы можете выбирать?». Волошин отвечает: «Да ведь так хоть кого-то выручу…». Выручил больше ста человек!

«Я над схваткой!» – твердит Волошин. А сам ходит в гуще битвы по линии фронта, спасая всех, кого возможно спасти.

Одни идут освобождать
Москву и вновь сковать Россию,
Другие, разнуздав стихию,
Хотят весь мир пересоздать.
В тех и в других война вдохнула
Гнев, жадность, мрачный хмель разгула...
А я стою один меж них
В ревущем пламени и дыме
И всеми силами своими
Молюсь за тех и за других.


Коктебель, октябрь 1918 года
Окрестные города усыпаны листовками-прокламациями – то против белых, то против красных. И все они начинаются одними и теми же стихами Волошина:

С Россией кончено... На последях
Её мы прогалдели, проболтали,
Пролузгали, пропили, проплевали,
Замызгали на грязных площадях…


Одесса, январь 1919 года
В поисках заработка Волошин приезжает в Одессу. Там голодает юная Фаина Раневская. Волошин приходит к ней каждый день и приносит ей маленьких рыбешек, пузырек касторового масла, какое-то подобие хлеба – только это спасает жизнь будущей великой актрисе.
Сам Волошин тоже голодает. Но восторженного отношения к жизни при этом не утрачивает.

Из воспоминаний Ивана Бунина: «Волошин запомнился мне как толстый кудрявый эстет, неутомимый говорун и большой любитель покушать. Почти каждый день, бывая у меня в Одессе весной 19-го, когда особенно зверствовала ЧК, он читал мне стихи насчет то «снежной», то «обугленной» России, а после пускался в оживленные философские рассуждения. Не в силах выносить этого, я говорил ему: «Максимилиан Александрович, оставьте все это для кого-нибудь другого! Давайте лучше закусим: у меня есть сало и спирт».  И нужно было видеть, как мгновенно обрывалось его красноречие – и с каким аппетитом он, несчастный и голодный, уписывал это сало, напрочь позабыв в этот момент и о поэзии, и о России».

В канун Первомая власти призывают художников помочь украсить город. Волошин в первых рядах – предлагает натянуть над улицами и по фасадам домов полотнища, расписанные ромбами, конусами, пирамидами, цитатами из разных поэтов... Бунин пытается его образумить.

Из воспоминаний Ивана Бунина: «Я напоминаю ему, что в этом городе, который он собирается украшать, уже нет ни воды, ни хлеба, идут беспрерывные облавы, аресты, расстрелы... Он мне в ответ опять о том, что в каждом из нас, даже в убийце, в кретине «сокрыт страждущий Серафим». Я предупреждаю его: не бегайте к большевикам – они отлично знают, с кем вы были еще вчера! Болтает в ответ всякую чепуху: «Искусство вне времени, вне политики – я буду участвовать в украшении только как поэт и художник!». В украшении чего? Собственной виселицы? Все-таки побежал. А на другой день в «Известиях» читаю: «К нам лезет Волошин – всякая сволочь спешит теперь примазаться к нам».
Волошин страшно огорчен. И все-таки – он точно знает, что прав в своей вере в человека:

Один среди враждебных ратей –
Не их, не ваш, не свой, ничей –
Я – голос внутренних ключей,
Я – семя будущих зачатий 



После этого случая Волошин решает вернуться в Коктебель.
Но и в Коктебеле неспокойно.

Коктебель, июнь 1919 года
Ничто не предвещает беды. Крестьяне гонят на пастбища немногочисленный скот. Творческая интеллигенция отдыхает в кафе «Бубны», выстроенном и расписанном волошинскими «обормотами». Внезапно со стороны моря раздаётся артиллерийский залп – и кафе разлетается в щепки. Всеобщая паника. Самообладания не теряет один лишь Волошин – понимая, что одним залпом дело не ограничится, он лично разгоняет зевак: «Прячьтесь! Падайте на землю!».
Возмутителем спокойствия оказывается крейсер «Кагул». Под его огнём Волошин бросается к берегу, находит первую попавшуюся лодку – и с белым платком в руке плывёт к крейсеру! Его узнают издалека – по могучему силуэту. Подают трап как почетному гостю. Капитан ведет его в свою каюту, собираются офицеры, просят почитать стихи…
Больше за всю Гражданскую по Коктебелю не было сделано ни единого выстрела. Отказавшись когда-то лупить уличных мальчишек, 30 лет спустя Волошин спас целый город!

Феодосия, лето 1921 года
А вот друга-врага своего Волошин спасти не сумел. Будучи в Феодосии, в порту, Максимилиан Александрович встречает Гумилева, которого не видел со дня памятной дуэли. Он долго готовился к этому разговору, и, хотя Гумилев спешил, разговор состоялся.

Макс: Николай Степанович, со времени нашей дуэли произошло слишком много разных событий такой важности, что теперь мы можем, не вспоминая о прошлом, подать друг другу руки. Если я счел тогда нужным прибегнуть к такой крайней мере, как оскорбление личности, то не потому, что сомневался в правде Ваших слов, но потому, что Вы об этом сочли возможным говорить вообще.
Гумилев:  Но я не говорил. Вы поверили словам той сумасшедшей женщины... Впрочем... если вы не удовлетворены, то я могу отвечать за свои слова, как тогда...
Бывшие противники все же пожали друг другу руки, и Гумилев спешно отбыл на миноносце красного адмирала Немитца.
Месяц спустя Гумилев действительно «ответил». Только на этот раз никто и не помышлял о соблюдении дуэльного кодекса. 24 августа того же года он был обвинен в контрреволюционном заговоре и расстрелян.

Кто раз испил хмельной отравы гнева,
Тот станет палачом иль жертвой палача.


Коктебель, январь 1923 года
От эмфиземы легких умирает мать Волошина. Ее подкосил голод – пока Макс ездил с лекциями, ей приходилось есть мясо орлов, которых ловила для нее кухарка. Весь последний год рядом с ней – Мария Степановна Заболоцкая. «Береги её!» – завещает мать Максу. И Макс бережет. Через некоторое время Мария Степановна официально становится его женой – при этом стрижется она так же как покойная Елена Оттобальдовна и даже носит такие же шаровары и сапожки!
С появлением новой хозяйки дом Волошина снова становится «всеприимным». Приезжают уцелевшие «обормоты» и новые жильцы (иное лето приезжает до пятисот человек!), по вечерам разыгрываются шарады, ставятся спектакли, хозяин неизменно приветлив… только очень болен. Он уже не ходит целыми днями по горам, но продолжает по памяти писать пейзажи и каждый год в новогоднюю ночь, со свечой в руке, спускается к морю – молиться.  За всех. «За тех и за других».
В декабре 1931 года Волошину назначена персональная пенсия. Он уже глубоко болен, почти ничего не пишет, почти не ходит и даже дышит с трудом. Он устал… 11 августа 1932 года Макса не стало.

Волошина прекращают печатать в 20-е годы ХХ века, собрание сочинений, подготовленное к 30 году, так и не вышло.  Стихи его признаны контрреволюционными, и если о нем и говорят, то только как об основателе дома писателей в Коктебеле. Только  в 90-е снова просыпается интерес к его стихам. Это и неудивительно – сквозь толщу времени яснее проступает мощными мазками созданная картина трагедии русской революции как разрушение должного миропорядка, как торжество хаоса. Для Волошина нет виноватых, все участники этой трагедии – жертвы. И, стало быть, достойны сострадния и любви.
Фигура Волошина совершенно органична для своего времени, и в то же время выделяется на общем блистательном фоне культурной жизни Серебряного века. Волошин остается не только большим поэтом, в лучшие свои годы достигавший пророческого звучания, но и прекрасным художником; не только философом-теоретиком, но и величайшим гуманистом, последовательно претворявшим свои убеждения в жизнь. Но главное -Максимилиан Волошин – человек, личным примером доказавший: спасти человечество сможет только любовь человека к человеку.

Хоронить его собирается целая толпа – жители дачного поселка, окрестных деревень. Гроб кладут на телегу и везут к выбранному самим поэтом месту захоронения – на вершину горы Янычар, той самой, с профилем Волошина. Но метров за 200 до вершины лошадь встаёт как вкопанная – и оставшуюся часть пути мужчины из числа провожающих несут Волошина на руках. Он очень тяжел, подъем крут – и сил говорить у могилы заранее заготовленные пафосные речи ни у кого не остается. Читают только одно волошинское стихотворение – возможно, в данном случае это была лучшая надгробная речь из всех возможных.

С тех пор как отроком у молчаливых
Торжественно-пустынных берегов
Очнулся я – душа моя разъялась,
И мысль росла, лепилась и ваялась
По складкам гор, по выгибам холмов.
Моей мечтой с тех пор напоены
Предгорий героические сны
И Коктебеля каменная грива;
Его полынь хмельна моей тоской,
Мой стих поет в волнах его прилива,
И на скале, замкнувшей зыбь залива,
Судьбой и ветрами изваян профиль мой.


Маргарита Сабашникова уехала в Германию и окончательно посвятила свою жизнь антропософии. Жизнь ее оказалась долгой, она издала несколько книг мемуаров и умерла только 1973 году.
Елизавета Дмитриева после роковой дуэли раз и навсегда покончила с Черубиной и окончательно превратилась в скромную учительницу, а в 20е годы сгинула в сталинских лагерях.
Обе они, благодаря отвергнутому обеими Максу Волошину, остались вечно юными и прекрасными Принцессами Серебряного Века.

Местные жители, показывая на скалу Янычар, говорят, что там находятся «могила русского святого». Пожалуй, именно это определение как нельзя больше подходит к Волошину. Марина Цветаева утверждала, что собственными глазами видела, как Волошин пальцем поджигал траву в степи. Так что – кто знает…
Tags: буковки
Subscribe

  • Чорный Трамвай

    Вот у меня всегда так: только пообещай чего-нибудь не делать - и тут же сделаешь. Кому бы пообещать никогда не получать Нобелевской премии? Не дает…

  • Происшествие (сказочка для Заповедника)

    Ну как, сказочка. Ну, вообще-то сказочка, такого ж в жизни не бывает, да? Предваряя, напоминаю: Петров и Лиза - из "Порога тривиальности". Чото…

  • Книжная фея из Рыболова

    Для Библиотечного проекта "Заповедника сказок" В Рыболово я приехал, как можно догадаться, рыбачить. В лес еще ходить, по грибы-по ягоды, в речке…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 12 comments

  • Чорный Трамвай

    Вот у меня всегда так: только пообещай чего-нибудь не делать - и тут же сделаешь. Кому бы пообещать никогда не получать Нобелевской премии? Не дает…

  • Происшествие (сказочка для Заповедника)

    Ну как, сказочка. Ну, вообще-то сказочка, такого ж в жизни не бывает, да? Предваряя, напоминаю: Петров и Лиза - из "Порога тривиальности". Чото…

  • Книжная фея из Рыболова

    Для Библиотечного проекта "Заповедника сказок" В Рыболово я приехал, как можно догадаться, рыбачить. В лес еще ходить, по грибы-по ягоды, в речке…